Глава третья - Величайший торговец в мире-2 - Ог Мандино - Продажи - Маркетинг на vuzlib.su
Тексты книг принадлежат их авторам и размещены для ознакомления Кол-во книг: 11

Разделы

Бизнес
Реклама
Продажи

Глава третья

Вот так и случилось, что в возрасте, в котором большинство людей предпочитают сидеть где-нибудь в тенечке и перебирать воспоминания, величайший торговец в мире вступил на новое поприще.

И со своей первой речью он обратился к скромной аудитории менее чем из ста человек, собравшихся в грязноватом молитвенном доме на окраине Кесарии Филипповой. А позже, за ужином на стоянке для караванов, Хафид и два его компаньона делились своими впечатлениями.

— Твоя речь, — сказал Гален, — была исполнена силы и простоты, и те многие принципы достижения успеха, которые ты изложил, несомненно принесут великую пользу каждому слушателю независимо от его личных обстоятельств. И, разумеется, никто ни с какой трибуны не способен говорить с твоих позиций, потому что никто из живущих не достиг твоего успеха. Меня охватывает трепет нетерпения при мысли о твоих выступлениях — когда-нибудь в будущем — в таких великих городах мира, как Рим и Иерусалим. Тебе придется выступать много раз и перед самыми большими аудиториями, прежде чем мы удовлетворим всех желающих услышать мастера. Какая приятная перспектива!

Хафид без улыбки отставил в сторону свою тарелку и сказал:

— Прошу тебя воздержаться от похвал, Гален, пока я их реально не заработал. Лучше скажи, как мне усилить мое сегодняшнее слабое выступление.

— Это была только твоя первая пробная лекция, Хафид, не будь так строг к себе: ораторское искусство дается не сразу. Сегодня я заметил, что ты забыл несколько пунктов, на которых планировал остановиться в своей речи, но продолжал так безмятежно, что едва ли кто-нибудь из слушателей понял это. Возможно, тебе хотелось бы больше двигаться во время выступлений. Что ж, ты можешь приближаться к аудитории, замирать и затем, повернувшись, удаляться, не говоря ни слова! Помни, что хороший оратор — это прежде всего хороший актер. Пользуйся жестами, когда является желание усилить мысль, а также повышай и понижай голос. И самое важное — постарайся смотреть в глаза как можно большему количеству слушателей, каждый раз другому, словно ведешь задушевный разговор с каждым, несмотря на разделяющее вас расстояние.

Хафид печально покачал головой.

— Мне еще многому нужно учиться. Гален похлопал его по руке.

— Терпение, мой друг, терпение. Знаю, что ты не в один день сделался тем, кем являешься — великим торговцем. За долгие годы я имел дело с сотнями исполнителей и должен тебе сказать, что был поражен сегодня твоей выдержкой и самообладанием. Но если подумать, тут нечему удивляться. После всех смелых вызовов, которые ты бросал судьбе, сегодняшнее испытание для тебя, вероятно, не столь уж значительное.

— Напротив, — вздохнул Хафид. — Я не уверен, что мое выступление было оценено этими людьми. Их, казалось, не тронули мои слова, а аплодисменты в конце были слабыми.

— Это придет, мой господин, — заверил его Эразмус, — это придет.

Но не пришло. Ни в Вифсаиде, ни в Хоразине, ни в Капернауме Хафиду не удалось зажечь своих слушателей.

Последнее из запланированных на этот тур выступлений пришлось на горное поселение Назарет, а поскольку в нем пересекались военные и торговые пути, Галену и его помощникам удалось собрать почти три сотни людей в обеденной зале единственного постоялого двора в городке.

Позже Хафид с готовностью признавал, что решение держать речь в Назарете оказало огромное влияние на всю его оставшуюся жизнь. После злополучного вечера в Капернауме, когда он был уверен, что потерпел фиаско перед аудиторией, составленной из рыбаков и купцов, он едва не отменил свою заключительную лекцию и чуть не вернулся в Дамаск. Только привычка не бросать неоконченное и неумение сказать «я сдаюсь» заставили его двинуться дальше в Назарет.

Хотя мастерство Хафида росло с каждым выступлением, назаретская речь сама по себе не являлась событием историческим. Однако во втором ряду скамеек, ловя каждое слово, сидел давний и почитаемый друг — Сергиус Павел, бессменный наместник Рима на острове Кипр, — который улыбался и поощрительно кивал во время выступления и вскочил, громко аплодируя с заключительными словами Хафида.

После того как Хафид ответил на последний вопрос своего слушателя, два старинных друга рука об руку спустились по лестнице постоялого двора, сопровождаемые Галеном и Эразмусом. Сергиус зажег масляные лампы в темной комнате, а затем пригласил своих гостей внутрь.

— Это не сравнится ни с одной из комнат в моем дворце в Пафосе, — улыбнулся он снова, обнимая Хафида, — но встреча с тобой, великий торговец, и с твоим верным спутником Эразмусом и без того достаточная роскошь для меня. Сколько времени прошло с тех пор? — спросил он, разливая вино из большой кожаной фляги по четырем кубкам.

— Почти двадцать лет, наместник, но вы ничуть не постарели!

— Ага, даже величайший торговец иногда заигрывает с истиной, — ответил Сергиус, и пока они потягивали вино, Эразмус рассказал Галену о долгих счастливых годах взаимовыгодной торговли, которая существовала между караванами Хафида и населением Кипра.

Наконец Хафид задал вопрос, который был у него на языке с тех пор, как он впервые заметил Сергиуса среди публики. Что многоуважаемый наместник острова Кипр делает так далеко от своей вотчины и почему он оказался в таком захолустном месте, как Назарет?

— Отчасти в этом и твоя вина, Хафид. Тебе говорит что-нибудь имя Савл или Павел из Тарса?

— Разумеется. Маленький проповедник с могучим голосом. Он пытался внушить людям новую религию, основанную на учениях человека по имени Иисус, которого распял Понтий Пилат за призывы к мятежу против Рима. Я встречал Павла во времена, когда все отвернулись от него и его жизни угрожала опасность. Он пришел ко мне, как он сказал, после того как ему был голос во время молитвы в Храме в Иерусалиме. Голос сказал ему, что, если он желает убедить других в том, во что верит сам, он должен научиться этому у величайшего торговца в мире.

— И ты согласился помочь ему?

— Да.

Сергиус кивнул и улыбнулся.

— Ты, должно быть, дал ему превосходные наставления. У Павла хватило смелости приехать на Кипр и попросить у меня аудиенции в память о вашей дружбе. Спустя два дня он обратил меня в свою веру. С тех пор я последователь Иисуса.

— Ты? Римлянин?

— Да. Я, вероятно, первый, насколько мне известно. Неужели этот маленький человек не попытался обратить тебя после того, как ты снабдил его столь ценными советами, при помощи которых он внушает людям идеи с той же легкостью, с какой продают товары?

— Нет, он отбыл в тот же вечер, и с тех пор я не видел его, хотя он часто писал мне все эти годы. Но ты все еще Не объяснил, Сергиус, как ты оказался здесь, в этом Богом забытом месте.

Наместник рассмеялся.

— Богом забытом? Едва ли. Я наконец решил, что часы моей жизни сочтены, и мне захотелось повидать места Иисуса, здесь, в Палестине, прежде чем я умру. Я оставил управление Кипром в умелых руках и взял трехмесячный отпуск, чтобы воочию увидеть тот мир, в котором жил и проповедовал Иисус.

— Но при чем тут Назарет?

— Здесь Иисус провел свою юность и здесь он возмужал, помогая своему отцу в небольшой столярной мастерской...

— Но он родился не здесь, — перебил его Хафид.

Сергиус побледнел.

— Откуда ты знаешь, если ты не являешься его последователем?

— Потому что я был с младенцем Иисусом сразу после его рождения, в пещере в Вифлееме.

Пораженный тем, что услышал, Сергиус закрыл рот обеими руками и ждал, что Хафид скажет дальше.

— Я был погонщиком верблюдов великого каравана Патроса, но провел три мучительных дня в Вифлееме, безуспешно пытаясь продать одну-единственную красную плащаницу, сотканную без единого шва. Мне дал ее Патрос, чтобы проверить, насколь обоснованны мои претензии на звание торговца. К вечеру третьего дня, после сотен неудачных попыток продать одеяние, я поел немного хлеба на постоялом дворе, а затем отправился в пещеру позади него, в которой оставил своего осла. Ночь была холодной, и я решил не ехать в горы, а устроиться на ночлег на сене рядом с моим верным спутником. Я находился в совершенной уверенности, что утром, выспавшись и отдохнув, я приложу самые невероятные усилия и продам плащаницу и, наконец, добьюсь успеха. Но когда я вошел в пещеру, то увидел там молодого мужчину и молодую женщину, которые сидели, близко придвинувшись к единственной свече, озарявшей пещеру. У их ног в выдолбленном камне, куда погонщики обычно насыпали корм для скота, спал младенец. Единственной защитой от холода ему служили ветхие одежды, которыми накрыли его отец и мать.

Хафид сжал руки и вздохнул.

— Несколько мучительных мгновений я колебался, представляя себе все ужасные последствия моего возвращения в караван без плащаницы или вырученных за нее денег. Наконец я достал плащаницу и осторожно закутал в нее ребенка, отдав изумленно смотревшим на меня матери и отцу ветошь, которая была на ребенке. Знаешь, Сергиус, прошло почти пятьдесят лет, а я все еще вижу перед собой чудесное юное лицо этой матери, которая, плача от благодарности, подошла и поцеловала меня.

Хафид поднялся и, заложив руки за спину, стал расхаживать взад и вперед перед тремя внимательно слушавшими его людьми.

— Когда я возвращался назад в караван, то чувствовал себя совершенно несчастным. Я не справился со своей задачей и был уверен, что до конца своих дней останусь только погонщиком верблюдов. Я ехал, понурив голову, в полном отчаянии, и не заметил яркой звезды, которая сопровождала меня всю дорогу от Вифлеема до стоянки каравана. Но Патрос, мой хозяин, заметил ее. Он поджидал меня, несмотря на поздний час, около шатров и, показав на залитое светом небо, спросил меня, не случилось ли со мной что-нибудь необыкновенное, и я сказал: ничего. Однако он увидел в яркой звезде знак, ниспосланный Господом, и вручил мне десять свитков, в которых были заключены тайны успеха и которыми я пользовался всю дальнейшую жизнь, чтобы обрести больше благ на этой земле, чем заслуживает человек. Еще Патрос велел ни с кем не делиться этими свитками, пока не придет день, когда мне будет явлен особый знак тем, кто и станет их следующим обладателем, даже если этот человек и не будет подозревать, что подал мне знак. Сергиус улыбнулся.

— И этим человеком оказался Павел.

— Именно. Спустя три года после того, как моя торговая империя перестала существовать. К тому времени я уже почти отчаялся передать их кому-либо.

— Как ты понял, что Павел — тот самый человек? Какой был явлен особый знак?

— В его заплечном мешке лежала красная плащаница без единого шва, о которой он сказал, что это любимое одеяние Иисуса и что он ходил в ней всю жизнь. На ней были потемневшие от времени кровавые подтеки, следы тех побоев, через которые прошел Иисус перед тем, как его распяли. К моему изумлению внизу на плащанице я обнаружил знакомое клеймо гильдии, которая и поставляла эти пользовавшиеся успехом одежды Патросу, а также знак самого Патроса — квадрат, а в нем круг. Но я все еще сомневался и потому спросил Павла, что он знает об обстоятельствах рождения Иисуса, и тогда он поведал мне, что Иисус родился в пещере в Вифлееме и что над пещерой светила такая яркая звезда, которой человек никогда не видывал. Вот тогда я убедился, что одеяние в руках Павла — та самая плащаница, которой я укрыл тельце Иисуса в ту незабвенную ночь. Этого знака было довольно. Эразмус, присутствовавший при нашей встрече с Павлом, поднялся в башню моего дворца, в которой хранились свитки, и для безопасности мы передали их Павлу вместе с нашей любовью.

— В этих свитках, очевидно, заключена невиданная мудрость, — заметил Сергиус. — Мои люди сообщают, что Павел снискал великий успех, проповедуя и обращая в веру в Писиде, Ликаонии, Пергаме, Иконии, Листре и множестве других городов.

— Меня это не удивляет, — возразил Хафид.

Сергиус осушил свой кубок и поинтересовался:

— А где состоится твое следующее выступление?

— Пока нигде. Завтра мы все трое возвращаемся в Дамаск, а через несколько дней мы соберемся и попытаемся установить ценность приобретенного опыта, прежде чем решить, есть ли у меня будущее на этой стезе.

— Возможно ли, что ты останешься в Назарете еще на день, если я предъявлю вескую причину?

Несколько мгновений Хафид изучал морщинистое лицо друга, потом кивнул.

Пожилой наместник схватил обе руки Хафида и воскликнул:

— Великий торговец, завтра утром ты снова встретишься с женщиной, которая поцеловала юного погонщика верблюдов в пещере столько лет назад!

Глава четвертая

Нa следующее утро друзья встретились у единственного колодца Назарета, вырытого под открытым небом на обочине главной дороги около центра города. Воздух был пропитан пылью, руганью, криками и смехом женщин и детей, вереницей ожидавших своей очереди наполнить водой кувшины у каменного стока.

Хафид увлеченно наблюдал за погонщиками верблюдов остановившегося у источника огромного торгового каравана. Много раз они наполняли водой широкие каменные тумбы, прежде чем животные наконец утолили жажду.

Сергиус не преминул поддразнить друга.

— Когда-то и ты выполнял эту черную работу у Патроса?

— Ну нет, это была одна из приятнейших моих обязанностей. — Хафид улыбнулся, когда мимо них по узкой мощеной улочке прошествовали корабли пустыни, распространяя вокруг себя знакомый острый запах. Мужчины терпеливо ждали, пока у каменной емкости не освободилось место для них, чтобы они могли погрузить руки в прохладу воды и напиться.

— Ежедневно сюда приходил Иисус со своей матерью, — благоговейно сказал Сергиус.

Хафид снисходительно улыбнулся, окинув взглядом заурядное грязное местечко, где утоляли жажду люди и животные.

— И он ступал по этим булыжникам, и вдыхал этот воздух, и играл в этих полях, — шутливо подхватил он, но Сергиус не улыбнулся.

— Да, — мягко согласился наместник. — Он провел здесь почти тридцать лет своей жизни, плотничая вместе с отцом. Я уже приобрел у местных жителей несколько предметов, которые, по их словам, он сделал собственными руками. Когда я вернусь на Кипр, я прикажу поставить их в специально отведенной комнате во дворце.

Они уже почти вышли из города, когда Сергиус остановился и указал на крошечный белый домик прямоугольной формы, почти скрытый от взора между двумя гранатовыми деревьями.

— Вот тут Иисус прожил почти всю свою жизнь. Его мастерская — всего лишь маленькая комнатка сзади дома.

— Вероятно, нам не стоит беспокоить старушку, — промолвил Хафид, едва поспевая за Сергиусом по заросшей сорной травой тропинке, которая привела их к двери с сильно облупившейся краской.

Наместник похлопал Хафида по руке.

— Все будет хорошо. За последнюю неделю я часто навещал Марию, и мы стали хорошими друзьями. Сегодня рано утром я сообщил через посыльного, что приведу тебя.

Хафид сделал глубокий вдох.

— Ты напомнил ей о нашей давней встрече в пещере в Вифлееме?

— Ну нет, это испортило бы мой сюрприз. Я просто написал, что приду со старым другом. Твое присутствие не потревожит ее. Она говорила мне, что вполне привыкла ко всяким странникам, которые в большинстве своем безобидны и приходят, чтобы увидеть и поговорить с матерью Иисуса.

— Она живет одна?

— Да. Уже много лет она вдова, а все ее дети* либо умерли, либо разъехались кто куда. Только ее сын Иаков часто навещает ее, хотя теперь, когда он стал главой новой церкви в Иерусалиме, ему нелегко это делать.

* Речь идет о детях Иосифа, мужа Марии. — Прим. ред.

Сергиус постучал только дважды, когда дверь тихо отворилась на своих старых кожаных петлях.

— Мир тебе, драгоценная женщина, — произнес Сергиус, с нежностью принимая протянутую руку и легко касаясь ее губами.

— И тебе, Сергиус, — промолвила она, радушно улыбнувшись Хафиду, когда Сергиус представил его. Она угостила их козьим молоком в высоких кубках и сыром, а также поставила перед ними большой поднос с гранатами и фигами, и они стали непринужденно обсуждать события из жизни городка. Хафида поразили огромные печальные глаза Марии и ее все еще почти черные как смоль волосы, хотя он был уверен, что она старше него по крайней мере на десять лет.

Даже голос заставлял забыть о ее возрасте.

— Ты выступал на постоялом дворе прошлым вечером? — спросила она, склонив к Хафиду свою голову.

— Выступал, но боюсь, без особого успеха.

— Откуда тебе известно?

— По холодному приему публики. Если бы не Сергиус, то сомневаюсь, что мне пришлось бы услышать аплодисменты в конце.

Мария едва заметно улыбнулась.

— По крайней мере они не угрожали тебе расправой. Иисус проповедовал здесь, в синагоге, в Назарете, только однажды, когда пытался решить после сорока дней размышлений, проведенных им в пустыне, какой путь избрать в жизни, но его слова в то субботнее утро так разъярили людей, что они схватили его и поволокли к самой высокой скале, намереваясь сбросить его оттуда, но он спасся.

— Об этом я не знал, — воскликнул Сергиус. — Это были те же самые люди, что росли вместе с ним, играли и ходили с ним в одну школу?

— Те же, — сказала Мария. — Большинство из них просто не могли уразуметь, почему их друг и сосед, плотник вдруг заговорил так, словно Господь наделил его особой властью. Для них это было богохульством, которое по нашему закону карается смертью.

— И это была его первая речь перед людьми?

— Да... а тем утром я была уверена, что и последняя.

Сергиус повернулся к Хафиду.

— Эти истории необходимо сохранить, но никто еще, насколько я знаю, не записывал их. Как печально.

Наместник снова вернулся к беседе с Марией, и Хафид изумленно наблюдал, как один из самых могущественных сановников Римской империи обращается с Марией с нежностью и почтительностью, которых Хафид никогда раньше не замечал в Сергиусе.

— И как Иисус отнесся к такому ужасному приему?

— Он выбросил эту историю из головы и уже в следующую субботу проповедовал в синагоге соседнего Капернаума. Тамошние жители приняли его с любовью и вниманием. Позже, когда мы заговорили с ним об этом зловещем случае, помню, он только улыбнулся и сказал, что ему следовало знать: нет пророка в своем отечестве.

Сергиус откинул назад голову, прикрыв глаза.

— Эти истории необходимо записать, просто необходимо!

Хафид подождал, пока Мария наполнила его кубок прохладным молоком. Потом заговорил:

— Из того малого, что я знаю об Иисусе, я понял, что он никогда не проповедовал за пределами Палестины. Будучи его матерью, ты, должно быть, имела немало случаев послушать своего сына и его учение.

Мария кивнула.

— Поначалу, когда он собирал вокруг себя последователей и наставлял апостолов, я часто слушала. Но когда Синедрион и римский прокуратор стали рассылать шпионов, чтобы следить за каждым шагом и словом моего сына, он настоял на том, чтобы я вернулась сюда, подальше от назревающей беды. Не один раз, проходя с апостолами через Назарет, он приходил сюда, садился и держал меня за руку, пытался подготовить меня к тому, что должно будет случиться.

Мария закусила нижнюю губу и отвернулась. Сергиус взглянул на Хафида и кивнул. Пора. Наместник наклонился и мягко положил руку на плечо женщины.

— Драгоценная, мне нужно сказать тебе что-то особенное.

— Да, Сергиус.

— Давний мой друг, Хафид, пришел со мной сегодня сюда потому, что он очень хотел тебя снова увидеть.

— Снова? — Мария нахмурилась и встревоженно подняла голову. — Когда он только вошел, у меня появилась уверенность, что я знаю его, но так как ничего не было сказано об этом, я подумала, что меня подвела старость. Мы встречались раньше, великий торговец?

— Только однажды, много лет назад, Мария.

Мать Иисуса откинула на плечи платок и подалась вперед, вглядываясь через стол в лицо Хафида. Не говоря ни слова, он приблизился, и руки Марии коснулись его лица. Ее пальцы ощупали его щеки, и она произнесла:

— Это было до того, как отросла эта чудесная борода?

— Задолго до того.

Большой палец правой руки Марии нежно поглаживал ямочку на подбородке Хафида, пока она пристально смотрела в его серые глаза, которые увлажнили слезы. Вдруг она повернулась к Сергиусу, полуоткрыв рот, со слезами, заструившимися по ее морщинистым щекам, все еще не отнимая рук от лица великого торговца.

— Я знаю его, — сквозь слезы проговорила она. — Как только он ступил на порог, я почувствовала что-то необычное в его поведении. Я знаю его, Сергиус! Вот еще одно чудо!

— И кто он? — Улыбка Сергиуса светилась любовью.

Мария привлекла лицо Хафида и нежно поцеловала его в щеку.

— Это мой маленький ангел на ослике. В сырой пещере в Вифлееме, всего через несколько часов после рождения Иисуса, он появился из сумерек и закутал мое дитя в теплое красное одеяние. Потом он растворился в ночи, и я так и не смогла его поблагодарить.

Хафид дотронулся до своей щеки и с чувством сказал:

— Ты поблагодарила меня. Ты поцеловала меня тогда, как сделала только что, и моя жизнь полностью изменилась в ту ночь.

— И теперь, возможно, снова изменится, — произнесла она, поднимаясь и направляясь к большому сундуку в дальнем углу комнаты. Из сундука она извлекла кожаную суму, которую, подойдя к столу, вручила Хафиду. — Это твое, дорогой мой человек. Ему было бы угодно, если бы это вернулось к тебе.

Храня молчание, Сергиус Павел опустился на колени около табурета друга, когда тот извлек из сумы красную плащаницу, любимую одежду Иисуса. И снова он не удержал слез, когда нежно провел рукой по мягкой красной ткани.

— Последний раз я видел ее у Павла. Он рассказал мне, что после долгих поисков в Иерусалиме, он нашел римского солдата, который выиграл ее в кости после того... после того, как его распяли.

Мария кивнула.

— Павел вернул мне плащаницу несколько лет назад. По одной стороне шли пятна крови от ударов, полученных Иисусом до того, как его убили, и я не могла смотреть на них, поэтому замочила ее на много часов в слабом растворе щелока.

Хафид, не переставая, поглаживал одеяние.

— Что за искусная работа! Посмотрите, цвет не поблек, и кромка обтрепалась только с одной стороны, и это после пятидесяти лет! Поразительно!

— Иисус надевал ее всякий раз, когда ему предстояло появиться перед большим количеством людей. Он говорил, что после его молитв, только ощущение красной плащаницы на плечах давало ему уверенность для того, чтобы справиться с любой ситуацией. Возможно, это послужит тем же самым для тебя. Ведь ты говорил, что тебя приняли холодно прошлым вечером?

Хафид сложил одеяние и передал его Марии.

— Я не могу принять столь бесценную одежду. Ее следовало бы выставить на поклонение всем верующим в каком-нибудь большом городе, и, разумеется, я не достоин, чтобы укрывать ею свои плечи.

— Пожалуйста, — заговорила Мария и положила свою маленькую ручку на руку Хафида. — Возьми ее... носи ее. Когда Иисус был ребенком, я часто рассказывала ему историю о том, как его вскоре после рождения навестил другой маленький мальчик и преподнес ему одежду, чтобы уберечь от холода. Это был самый лучший способ научить его понимать истинный смысл любви — когда отдают все, что можно отдать, чтобы помочь другому, не думая о награде. Он хорошо усвоил этот урок — благодаря тебе. Ты не можешь верить, великий торговец, что простое совпадение воссоединило тебя с этой плащаницей после всех этих лет. Доставь старой женщине мгновения счастья: прими ее. У меня осталось много вещей от моего сына, чтобы согреть мою старость, как согревают ее нежные воспоминания. Спустя долгие годы плащаница возвращается к своему законному владельцу.

— Я никогда не забуду этот день, — сквозь слезы вымолвил Хафид и, подняв красную плащаницу, нежно прижал ее к мокрым щекам.





 
polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.