Глава первая - Величайший торговец в мире-2 - Ог Мандино - Продажи - Маркетинг на vuzlib.su
Тексты книг принадлежат их авторам и размещены для ознакомления Кол-во книг: 11

Разделы

Бизнес
Реклама
Продажи

Глава первая

На окраине Дамаска, в великолепном, окруженном огромными пальмами дворце из отшлифованного до блеска мрамора жил весьма необыкновенный человек по имени Хафид. Теперь он удалился от дел, а когда-то его обширная торговая империя не знала границ, простираясь так далеко — от Парфии до Рима и до самой Британии, — что везде его называли не иначе, как величайшим торговцем в мире.

К тому времени, когда на двадцать шестом году невиданного успеха и процветания Хафид оставил поприще торговца, история его возвышения от простого погонщика верблюдов до могущественнейшего и богатейшего человека облетела весь цивилизованный мир, вызывая удивление и восхищение.

В те времена великих потрясений и бедствий, когда почти весь мир раболепно склонился перед Цезарем и его армиями, Хафид был чуть ли не живой легендой. Особенно для нищих и обездоленных Палестины — земли на восточной границе империи, — которые слагали о Хафиде из Дамаска стихи и песни, почитая в нем блистательный пример того, чего может добиться человек за свою жизнь, невзирая на трудности и преграды.

Но как бы то ни было человек, ставший живым символом и скопивший состояние в несколько миллионов золотых талантов, величайший торговец в мире, не обрел счастья в своем затворничестве.

Однажды на рассвете, как уже много-много раз в последние годы, Хафид вышел из дворца через заднюю дверь и, осторожно ступая по увлажненным росой гладким базальтовым плитам, решительно направился через огромный тенистый двор. Вдалеке прокукарекал одинокий петух, когда с востока пустыню озарило серебряное и золотое сияние первых солнечных лучей.

Хафид помедлил у восьмигранного фонтана: вдохнув полной грудью, он одобрительно кивнул бледно-желтым цветам жасмина, покрывавшим каменную ограду его поместья. Затем он затянул потуже кожаный пояс, оправил тунику из тонкого льна и продолжил свой путь. Но уже медленнее, пока, пройдя под естественной аркадой из ветвей кипарисов, не оказался перед гранитным, без единого украшения, склепом.

— Доброе утро, моя дорогая Лиша, — произнес он полушепотом и, протянув руку, нежно прикоснулся к белому бутону, набиравшемуся сил на высоком розовом кусте, единственном страже свода массивной бронзовой двери. Затем он отступил к поодаль стоявшей резной скамье из красного дерева и, сев, устремил взгляд на гробницу, в которой покоились останки любимой женщины, с которой он когда-то делил свою жизнь со всеми ее горестями и радостями. Он задремал.

Даже прежде чем открыл глаза, Хафид почувствовал на своем плече тяжесть руки и; услышал знакомый хрипловатый голос Эразмуса, своего многолетнего счетовода и преданного товарища.

— Прости меня, господин...

— Доброе утро, мой старинный друг.

Эразмус улыбнулся и указал на солнце, которое в ту минуту было прямо над их головами.

— Утро ушло в небытие, господин. Добрый день.

Хафид вздохнул и покачал головой.

— Еще один недостаток старости. По ночам не спится, поднимаешься затемно, а потом словно котенок целый день пребываешь в полудреме. Никакой логики. Никакой.

Эразмус согласно кивнул и скрестил на груди руки, ожидая услышать еще одну историю о горестях преклонного возраста. Но тому утру не суждено было походить на все другие, ибо Хафид вдруг вскочил на ноги и вприпрыжку бросился к склепу, у которого остановился, положив руку на камень. Затем он обернулся и сильным голосом воскликнул:

— Я стал жалким подобием человека! Скажи мне, Эразмус, сколько времени прошло с тех пор, как я веду эту эгоистичную и затворническую жизнь, посвященную единственно оплакиванию себя?

Эразмус глядел на него широко открытыми глазами и не сразу ответил:

— Великие перемены в тебе начались с ухода Лиши и твоего необъяснимого решения избавиться ото всех твоих хранилищ и караванов, последовавшего за ее погребением. Четырнадцать лет утекло с тех пор, как ты решил затвориться от мира.

Глаза Хафида увлажнились.

— Драгоценный союзник и брат, как ты терпел так долго мои жалобы и причитания?

Старый счетовод пристально разглядывал свои руки.

— Я с тобой вместе уже почти сорок лет, и моя любовь к тебе все та же, что и прежде. Я служил тебе во времена величайшего успеха и счастья и с той же радостью служу теперь, хотя мне больно видеть, что ты, кажется, обрек себя на медленное угасание. Ты не можешь вернуть Лишу к жизни, поэтому ты стремишься к ней, в могилу. Помнишь, как много лет назад ты велел мне после твоей смерти, когда тебя положат тут для вечного покоя, посадить куст красных роз рядом с этим белым?

— Да, — согласился Хафид, — и не будем забывать о том, о чем я не устаю напоминать: дворец и хранилище будут твоими после моей смерти. Скромное вознаграждение за многие годы верности и дружбы и за все то, что ты выстрадал от меня с тех пор, как мы потеряли Лишу.

Хафид потянулся и осторожно сорвал одну розу, затем положил ее на колени своему старому другу.

— Жалость к себе — ужаснейшая из болезней, Эразмус, и я был подвержен ей слишком долго. Как неразумное дитя, я порвал все связи с человечеством и заточил себя в этом мавзолее, где мы с тобой обитаем. Довольно! Пришла пора перемен!

— Но это были не напрасные годы, господин. Твои баснословные пожертвования обездоленным Дамаска...

Хафид прервал его:

— Деньги? Разве это было для меня жертвой? Все богачи успокаивают совесть золотыми подачками бедным. Они получают от этих пожертвований выгоды не меньше, чем голодные, и заботятся о том, чтобы мир знал об их выдающейся щедрости, которая для них самих не больше чем пригоршня

медяков. Нет» дорогой друг, оставь свои похвалы моим благотворительным деяниям, а лучше прояви участие к моему нежеланию больше делиться собой...

— И все же, — запротестовал Эразмус, — твое уединение принесло свои добрые плоды, мой господин. Разве ты не наполнил свою библиотеку трудами величайших умов мира и не отдал бессчетное количество часов на изучение их идей и принципов?

Хафид кивнул утвердительно.

— Я приложил все свои старания к тому, чтобы заполнить долгие дни и ночи и приобрести образование, которое я так и не получил в юности, и мои старания не пропали даром: моим глазам открылся мир, исполненный чудес и удивительных обещаний, который мне в моей погоне за золотом и успехом недостало времени оценить раньше. Но несмотря на это, я продолжал упорствовать в своей скорби. Этот мир дал мне все, чего может пожелать человек. Пора мне оплатить свой долг и сделать все, что в моих силах, чтобы помочь всему человечеству на его пути к лучшей жизни. Я еще не готов для этого места последнего успокоения, и кусту красной розы, который велел тебе посадить здесь после моей смерти рядом с этим белым, любимым кустом Лиши, придется подождать.

Слезы радости заструились по морщинистым щекам Эразмуса, когда Хафид продолжил:

— Ливии писал историю Рима, когда ему было семьдесят пять, а Тиберий правил империей вплоть до восьмидесяти лет. В сравнении с ними я всего лишь дитя... здоровое дитя шестидесяти лет! У меня чистые легкие, крепкое тело, превосходное зрение, здоровое сердце, а ум мой столь же остр, как и в двадцать лет. Сдается мне, тут еще на целую жизнь хватит...

— Великое чудо! — вскричал Эразмус, обращая взор к небесам. — Спустя годы молчаливой муки и скорби из-за твоего состояния мои молитвы наконец услышаны. Скажи мне, господин, что вызвало такое удивительное воскрешение человека, столь любимого и почитаемого миром?

Хафид улыбнулся.

— Лиша.

— Лиша?

— Помнишь ли, сколько раз за многие годы то, что Лише снилось, в конечном счете случалось наяву?

Эразмус кивнул.

— То, что она рассказывала, проснувшись, часто удерживало нас от коммерческих начинаний, которые обернулись бы потерей целых состояний.

Хафид указал на скамью.

— Этим утром, когда я дремал тут, я увидел во сне Лишу. Она держала меня за руку и водила по улицам Дамаска, показывая, сколь многие среди множества, казалось, выглядели голодными или больными, или страдающими, или потерянными, или бедными, или несчастными. Я слышал ее голос, нежно говоривший мне, что я больше не могу не замечать этих людей. Она напоминала мне, что по всей земле несть числа таким, как эти, которым не к кому воззвать о помощи, и я не должен быть слепым к их мольбе, словно червяк, зарываясь в землю!

— Это не похоже на Лишу: никогда она не говорила с тобой так.

— Правильно, Эразмус. Раньше у нее не было причины для этого. Но подожди, есть еще кое-что в моем сне. Потом она сказала, что моя жизнь начнется снова, и предупредила, что дни моего отшельничества сочтены, потому как в этот самый день незнакомец постучится в дверь, и я не должен отказываться принять его, как отказывал стольким в прошлом. Этот незнакомец, сказала Лиша, даст мне ключ, чтобы отомкнуть мое будущее, будущее, которое окажет воздействие на многие жизни. Эразмус? Эразмус, почему ты так бледен? Что случилось?

— Я прошу твоего прощения, господин, но в своей великой радости от такого удивительного превращения я забыл сообщить, что в библиотеке твоего соизволения дожидается посетитель.

— Друг?

— Незнакомец, по крайней мере для меня. Он сказал, что зовут его Гален, он из Иерусалима, и у него деловое предложение к тебе.

— Почему же ты не отослал его прочь, как поступал со всеми посетителями согласно моим распоряжениям эти долгие годы?

— В нем есть что-то необычное, мой господин, и я не смог заставить себя потребовать, чтобы он ушел.

— Разве он не знает, что дни, когда я выслушивал деловые предложения, давно прошли?

Эразмус улыбнулся и лукаво взглянул на своего друга.

— Не знает, как не знает он о том, что его приход был объявлен во сне. Ты по-прежнему желаешь, чтобы я отослал его прочь?

Впервые за больше чем десять лет Хафид рассмеялся, и его смех эхом отозвался по всему двору, когда два старых друга обнялись и направились во дворец.

— Поторопимся, Эразмус. Нельзя заставлять ждать.

Глава вторая

Незнакомец стоял около пруда с золотыми рыбками в центре просторной библиотеки и в почтительном восхищении взирал на тысячи пергаментных свитков, аккуратно расставленных на полках из орехового дерева, которые тянулись от темного мраморного пола до высокого потолка, украшенного мозаичной плиткой голубого и золотистого цветов.

Гален был приземист, и его коротко остриженные белые волосы составляли разительный контраст смуглым чертам его лица. Несмотря на недостаток стройности, в этом человеке чувствоваласъ властность, которая давала понять, что перед ними тот, кто требовал к себе уважения. Представив посетителя своему хозяину, Эразмус отступил назад.

— Мне выпала большая честь встретиться наконец-то с величайшим торговцем в мире, — поклонившись, произнес Гален. — И меня поразила эта комната. Какое великолепное собрание! Далее император Клавдий позеленел бы от зависти.

Хафид кивнул с гордостью.

— Да, здесь я могу испросить совета у Горация и Виргилия, Катула и Лукреция, а также у десятков других наделенных великой мудростью и даром проникать в суть вещей. А вон на той, южной стене, возможно, единственное полное собрание трудов Варрона — шестьсот двадцать томов в семидесяти четырех книгах. Впрочем, не думаю, что вы пришли сюда для того, чтобы обсуждать мою библиотеку, и прошу прощения, что заставил вас долго ждать. Давайте присядем сюда, — сказал он и указал на диван, спинка которого была инкрустирована черепашьими панцирями и драгоценными камнями.

Оценив ситуацию по суровому тону Хафида, Гален тотчас перешел к цели своего визита.

— Мне дали понять, что вы, как человек, который когда-то управлял огромной торговой империей, с красноречием изъясняетесь на языке иудеев, греков и римлян. Это правда?

Хафид нахмурился и бросил взгляд на Эразмуса, который пожал плечами и отвернулся.

— Сомневаюсь, что в моих словах много красноречия, — ответил он, — но по крайней мере я научился выражать свои мысли на этих трех языках.

Гален наклонился к хозяину дворца.

— Высокочтимый торговец, мы вступаем в эру, когда человеческая жажда знаний, кажется, не ведает границ. На наших глазах вершится революция ума и духа, и во главе ее стоит обычный человек, который больше не желает быть обычным. Он нуждается в направлении, совете и наставлении в том, как ему улучшить свою долю благодаря более мудрому приложению талантов, коими он обладает с рождения. Чтобы удовлетворить эту мировую потребность в самоусовершенствовании, тысячи наставников и ораторов путешествуют сегодня из города в город, предлагая свои знания и опыт во всех возможных предметах — от астрологии до земледелия, от принципов капиталовложения до медицины, — читая лекции огромным толпам образованных и необразованных людей на холмах, в гимназиях, форумах, театрах и даже в храмах.

Гален остановился, ожидая ответа, но Хафид хранил молчание, и он продолжил:

— Разумеется, среди этого легиона лекторов имеются шарлатаны с серебряными языками, которые толкут воду в ступе, и ценность их выступлений ничтожна в сравнении с входной платой, которую они требуют. С другой стороны, есть и много замечательных мастеров ораторского искусства, воспитанных в традициях римлян, Катона и Цицерона, чьи обращения, лекции — плод целой жизни, страданий и размышлений, чьи выступления оставляют публику с ценнейшими указаниями и наставлениями, способными изменить жизнь любого человека. Многие из тех, кто превратил это в свою профессию, обзавелись несметным числом последователей и заработали небывалые деньги на этом поприще.

Хафид поднял руку, вежливо улыбаясь.

— Я хорошо знаком с этими мастерами красноречия. За исключением немногих, которые сеют беспокойство, я приветствую их усилия сделать мир лучше. Но какое отношение имею я ко всему этому?

— Величайший торговец, — воскликнул Гален, — у меня большой опыт в том, как с выгодой организовать праздники, игры и другие массовые развлечения. За последние двадцать лет я не раз устраивал диспуты, выступления, концерты, кулачные бои и бесчисленное количество раз пешие и конные состязания. Я устраивал выступления в Афинах, Иерусалиме, Александрии, Риме и в сотне менее крупных городов и поселений по всему цивилизованному миру.

— Это и вправду интересно, Гален, и производит впечатление. Но что привело тебя сюда?

В голосе посетителя обозначилась легкая дрожь.

— Я бы хотел получить согласие величайшего торговца в мире на несколько лекционных туров. Я уверен, что с твоим богатейшим прошлым у тебя должны быть слова ободрения и наставления, способные изменить многие жизни, а услышав твой могучий голос, я понял, что ты сумеешь донести их с особой убедительностью. Поскольку твоя репутация гарантировала бы повсюду огромные толпы, я хочу помочь тебе взойти на трибуны и сцены этого мира с тем, чтобы у тебя была возможность воодушевлять самых обыкновенных мужчин и женщин и наставлять их в том, что необходимо для осуществления хотя бы некоторых из их сокровеннейших желаний. Мир остро нуждается в твоем опыте и в твоей мудрости, Хафид.

Потребовалось несколько минут, прежде чем Гален пришел в себя от шока, в который его поверг Хафид, тотчас же согласившийся на его предложение. После трапезы, во время которой Хафид пересказал свой странный утренний сон и предсказание Лиши, двое продолжили обсуждение в библиотеке за большим столом из тикового дерева, пока Эразмус что-то усердно записывал.

— Наш первый тур, — пояснял Гален, — был бы кратким, но важным и принес бы нам опыт, поскольку тебе предстоит совершенствовать твою речь и приобретать основные навыки искусного оратора непосредственно во время выступлений перед небольшими аудиториями. Я внимательно прослушаю твои первые несколько выступлений и с готовностью внесу любые предложения, которые способны будут, по моему мнению, улучшить их. Кроме того, тур по ближайшим городам и поселениям послужит для тебя испытательным сроком, и первых четырех или пяти выступлений будет вполне достаточно, чтобы ты решил, желаешь ты или нет продолжать эту деятельность в столицах мира, где собрания людей будут исчисляться уже не сотнями, а тысячами.

— Ты очень предусмотрителен, — улыбнулся Хафид. — Если я и опозорюсь, то не на глазах у столичной публики.

Гален рассмеялся.

— Я не думаю, что это случится. С твоего позволения я уеду утром и сделаю все необходимые приготовления, с тем чтобы ты мог выступить в четырех или пяти местах, отстоящих один от другого не более чем на полдня пути. Затем я вернусь и буду сопровождать тебя по всему маршруту. Осмелюсь ли предположить, что у человека, чьи караваны бороздили мир, все еще имеется в его конюшне прочная крытая повозка, достаточно вместительная для того, чтобы перевозить нас и наши вещи с некоторой долей удобства?

— У меня осталась моя любимая повозка, которая, вероятно, нуждается в некотором ремонте после стольких лет простоя. Эразмус, разумеется, будет также сопровождать нас. Повозка достаточно вместительная для того, чтобы спать в ней даже четверым, и заправляется четверкой лошадей. Но для этого у меня есть несколько арабских лошадей серой масти, которые, как и хозяин, могут еще на что-нибудь сгодиться. Эта повозка — дар от прокуратора Иудеи, Понтия Пилата, он подарил мне ее пятнадцать лет назад, когда я недорого продал две сотни призовых жеребцов для его кавалерии, стоявшей в Кесарии.

— Прекрасно. В каждом из городов я арендую наиболее подходящий форум для твоих выступлений — будь то театр, гимназия, арена или школа — и найму людей из местного населения, которые займутся активной подготовкой твоего появления на публике.

Эразмус наконец-таки прервал свое затянувшееся молчание.

— Гален, ты упомянул огромное богатство, которое составляли некоторые гастролирующие ораторы, и я терпеливо ждал, что ты затронешь и финансовую сторону своего предложения.

— Разумеется. Сначала из собранных денег вычитаются все расходы на еду, жилье, аренду помещений для выступлений, конюшню и выплаты тем, кто будет работать на нас, затем я удерживаю двадцать пять процентов из итоговой суммы, а остальное поступает в полное распоряжение Хафида.

— Выглядит очень честно и справедливо, — сказал Хафид. — Все мои доходы передавайте Эразмусу. Он столько лет охранял мой кошель от чужих рук, что не вижу причины для того, чтобы менять заведенный порядок на склоне лет. Позже мы решим, на какие благотворительные цели направлять заработанные деньги.

Гален продолжал:

— Мне понадобится не меньше двух недель, чтобы подготовить наш пробный тур. У тебя между тем будет время составить и отрепетировать твое выступление. На самом-то деле великие ораторы, с которыми мне доводилось встречаться, рассказывали мне, что всегда упражняются... что каждая лекция — это репетиция последующей... и что всякий раз, казалось бы, одни и те же слова звучат совершенно иначе в зависимости от аудитории, происходящего в мире и даже погоды.

Теперь уже Хафид писал что-то на небольшом куске пергамента.

— Гален, а сколько времени должно длиться выступление?

— На сей счет нет никаких строгих предписаний. Я знаком со знаменитым философом, который известен тем, что может говорить четыре и больше часов и не сказать при этом практически ничего, но я все еще помню, как много лет назад слышал молодого проповедника на горе, неподалеку от Иерусалима, который менее чем за полчаса силой и любовью, звучавшими в его словах, сумел затронуть сокровенные глубины души каждого из присутствовавших. Я предлагаю тебе написать речь, которую ты можешь изложить за час, и заучи ее настолько, чтобы она звучала естественно и не было необходимости заглядывать в нее. По прошествии часа даже у самых благожелательных слушателей немеет та часть тела, на которой сидят.

Эразмус с тревогой взглянул на своего господина.

— Ты уже знаешь, с чем обратишься к людям?

Хафид поднялся и стал мерить шагами мраморные плиты пола, словно уже начал репетировать.

— Я часто думал о давно минувших годах, о том, как здесь, в этой самой комнате, собирались все наши управляющие, чтобы обсудить со мной итоги ушедшего года и определить цели на будущее. И всегда я вел с ними разговор не столько о качестве наших товаров и достигнутом обороте продаж, сколько о том, как каждый из них представляет будущее и на какие усилия готов пойти в течение года, чтобы максимально реализовать свои таланты. И часто я говорил с ними о переменах, о том, как это болезненно, но необходимо, и напоминал, что мы всегда, в любом возрасте развиваемся, в отличие от полевых цветов, которые расцветают, чтобы затем превратиться в сухую траву, чью судьбу решает борона или ветер. И я не переставал напоминать им о тех чудесах, которые они могут творить, если научатся всегда, днем и ночью держать в повиновении самого злейшего врага, который у них есть... себя. В наши дни стоит только пройти по любой улице Дамаска или другого большого города, чтобы стать свидетелем того, сколь многие заплутали в жизни. Лиша — да благослови Господь ее душу! — показала мне это в моем утреннем сне. Да и по собственным наблюдениям я знаю, что мир этот лишен счастья. На каждого улыбающегося найдется десять проливающих слезы. Что-то в нем не так, и очень сильно не так. Господь снабдил нас всеми необходимыми средствами, чтобы достигнуть цели, но мы потеряли планы и чертежи, и вот все, что мы строим — это дома скорби. Возможно, я на своей скромной стезе сумею помочь Господу... и бросить несколько камешков, из которых получится тропинка для тех, кто ищет направляющей силы, как когда-то давным-давно искал ее я и нашел в другом человеке.





 
polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.